ДЕНЬ НАЧИНАЕТСЯ ДО РАССВЕТА

Он привык вставать очень рано. Когда он осторожно поднимается и неслышно ходит по квартире, стараясь не разбудить жену и дочерей, часы показывают только четыре утра. Умывшись и размявшись, он усаживается за письменный стол. Стол стоит у самого окна. За окном темень. В ней потонули дома и институты академгородка, асфальтовые ленты между зданиями и улицы с ароматными и немного неожиданны названиями –  Морской проспект, Жемчужная улица, Золотодолинская, Цветной проезд.

Генрих Штамбергер отлично помнит то время, когда городок ученых только начинался. Еще не было ни институтов, ни жилья. Люди ходили в кирзовых сапогах, меся грязь. Кругом все вертелось в ошеломляющем строительном ритме. Свирепо урчали бульдозеры, деловито протягивали руки над вершинами деревьев краны, среди зелени проявлялась белизна корпусов, и меж стволов уже проглядывали стены.

Но ученые не могли ждать, когда перед ними откроются двери новеньких лабораторий. Разместившись в тесноте, они сразу начали работать, в основном, продолжая тематику, привезенную с собой.

Костяк Института автоматики и электрометрии составила группа, приехавшая из Львова. На новом месте, в Сибири, предстояло реализовать наметки, которые родились там, на прежних местах работы.

Давнишний замысел ученых из Львовского политехнического – заняться созданием измерительной аппаратуры для геофизиков – стал и здесь пунктом плана. Заниматься этим довелось Генриху Штамбергеру и его сотрудникам.

…Как хорошо все-таки научиться вставать до рассвета!

Ничто не мешает течению мысли. Даже волнистые попугайчики в просторной клетке над стеллажом, и те еще спят. Спят за окном в своих гнездах белки.

Белки не боятся людей, перебегают у них под ногами тропинки, берут из рук корм. Горожане, те поражены. Приедут на субботу или воскресенье в гости, увидят белку на ветке, и стоят перед ней, рассматривают. А она глядит на них. И не поймешь, кто больше удивлен – люди ли, видящие такое беличье бесстрашие, белка ли, не понимающая, чем она могла вызвать такой интерес.

А ночью они, наверное, спят.

И все спят.

Только в километре от академгородка, над самым пляжем Обского моря, время от времени перестукивают поезда, идущие на Алтай и в Среднюю Азию.

В тишине работается быстро и легко. Час незаметно сменяется часом, и растет кипа исписанных листков слева на столе.

Надо заканчивать монографию.

Ее не написать, если не вставать в четыре утра.

С четырех до двенадцати можно заниматься наукой. А после институт, лаборатория, коллеги. Встречи, совещания, семинары. Аспиранты, лаборанты, посетители. Вечером много не наработаешь: и голова несвежая, и усталость ощущается явственнее. Поэтому лучше лечь пораньше, скажем, в девять. И встать в четыре.

Правда, к этому надо привыкнуть. А привыкнуть нелегко – попробуй заставить себя встать в этакую рань! Надо не один месяц встречать рассвет за рабочим столом, чтобы потом вот так легко и без особых усилий проделывать это год за годом в течение многих лет.

Когда Генрих Штамбергер, рядовой второго гвардейского краснознамённого кавалерийского корпуса, которым командовал до своей гибели генерал Доватор, получил в сорок третьем тяжелое ранение в живот, его отправили в госпиталь. Госпиталь размещался в Горьком, неподалеку от крупного завода.

Отлежавшись, понял, что воином ему уже не быть. Стал монтером на заводе, потом – старшим монтером. Знаний по электричеству у него, правда, не было, но друг, начавший ходить раньше, приносил для него в госпиталь специальные книги, и ой успел подготовиться.

На заводе бывшие фронтовики ценились. Штамбергера назначили в порядке общественного поручения руководителем заводского радиовещания. Он стал комсоргом цеха, здесь был принят в партию.

После окончания войны бывший кавалерист решил учиться. Но когда во Львовском техникуме связи у него спросили документы из средней школы, он развел руками:

– Кто его знает, где они…

– Сдавайте экстерном, – посоветовали в приемной комиссии. И предупредили:

– Некоторые не смогли. Приходится очень много работать. Война порядочно выветрила знания и привычку учить уроки.

– Но я все-таки попробую.

Генрих сдал за семь классов средней школы. Досталось это нелегко. Вот тогда-то он и пришел к твердому убеждению, что рабочий день в обычных рамках слишком мал, если полагаться только на него. А потом оказалось, что вообще световой день удивительно короток.

И Генрих стал прихватывать у суток часы, предназначенные для отдыха. Сначала он работал поздно вечером. Потом понял, что это – самое непродуктивное время: за день человек устает, голова становится тяжелой.

Вечерняя и ночная работа шла медленно, она не приносила удовлетворения.

И он стал урезать сутки с другой стороны – с утренней. Сначала вставал в семь, потом в шесть, потом в пять. И, наконец, дошел до четырех утра. Оказалось, что дальше сутки уже не режутся, и что этот рубеж – вполне реален. Можно успеть и поработать, и выспаться, и сделать в течение дня все, что положено.

Сначала он повелевал сутками, потом они стали повелевать им.

Сдав экстерном за семь классов, Генрих поступил на первый курс. Можно было прекращать дорассветные бдения. Но не хотелось срывать ритм, ему уже нравилось заниматься в эти тихие безлюдные часы.

Само собой пришло решение сдать первую техникумовскую сессию сразу за весь курс. В зимнюю сессию сорок пятого — сорок шестого годов Генрих «толкнул» девятнадцать экзаменов сходу, обогнав сокурсников на год.

Так ускоренно Штамбергер дошагал до четвертого курса. И тут возникли непредвиденные затруднения. Техникум был новый, в нем еще не было четвертого курса. Ветеранами считались третьекурсники.

Пришлось просить Министерство связи о разрешении создать комиссию по приемке государственных экзаменов только одного человека. Чтобы не задерживать членов комиссии, Генрих сдавал по два экзамена в день и отвечал без подготовки.

Диплом с отличием дал ему право поступить во Львовский политехнический институт и одновременно остаться преподавать в родном техникуме. В то же время он стал заочником института связи.

Так и создал себе Штамбергер особый удивительный ритм жизни. Он настолько втянулся в него, что ранние подъемы стали для него своеобразной потребностью, и теперь, он, наверно, уже не смог бы иначе, если бы даже захотел. Ритм дал свои плоды: сегодня он доктор наук, руководитель крупной лаборатории в академическом институте.

…Сначала медленно, потом все быстрее светлеет окно. Оно становится темно-голубым, потом белесым и бесцветным. Слышны первые голоса: люди начинают расходиться по институтам. Многие пересекают лесок, начинающийся сразу за домом. Там, за осинами и питомником хвойной молоди, группа из нескольких институтов: математики, цитологии и генетики, геологии и геофизики, автоматики и электрометрии.

Никто в академгородке не придерживается официальных названий. Не говорят:

– Я отправился в Институт гидродинамики.

Скажут:

– Я пошел в гидродинамику.

Сразу после обеда Генрих пошел в автоматику.

Он миновал соседний дом и углубился в перелесок. Здесь было хорошо – молодые осинки вздрагивали от близких шагов, шуршала трава под ногой. Пока идешь к институту  – можно успеть о многом передумать. Вспомнить, например, как строители рыли котлован под фундамент в том месте, где теперь стоит институт. И как ученые нетерпеливо ходили вокруг и около стройки – скоро ли, наконец…

Еще не был готов ни один корпус, и все институты, которым предстояло в дальнейшем развернуться на несколько километров по проспекту Науки, умещались в одном-единственном здании, на улице Советской в самом центре Новосибирска.

О, эти неповторимые переживания первых месяцев на новом месте! Сейчас молодым рассказывают о них, как о делах давно минувших дней. Но эти ушедшие в прошлое дни были так ярки.

«Старики», которым сейчас едва за тридцать, любят вспоминать, как торжественно получали первую комнату там, на Советской, 20, как завоевывали первую машину, как ставили опыты.

– Да ну, бросьте! – не верят новенькие многим рассказам ветеранов, считают их легендами, изрядно подправленными вымыслом. Ну, скажите, разве правдоподобно: сотрудник академического института – это был Эдик Шереметьев – выставляет за форточку, на ядреный сибирский мороз, новый прибор, чтобы проверить его работу при пониженных температурах?

А между тем именно так и было – ведь исследования не прервались из-за переезда, они продолжались в том же темпе, а оборудования подчас еще не было.

Сейчас положение совсем другое. Институт получил прекрасное здание, в нем много света, много простора. Лаборатории и отделы располагаются во многих комнатах. Например, в его, Штамбергера, отделе группа, занимающаяся аэроэлектроразведкой, небольшой коллектив, но имеет несколько отдельных кабинетов.

Группа у него – как кулак одной руки.

Только у него разные положения, у этого кулака. Зимой пальцы как бы расслаблены – люди сидят в кабинетах, по домам, работают каждый над своей темой, над своим участком.

Штамбергер знает, что когда он сейчас войдет в институт, то в коридоре, где располагается его отдел, сперва надо зайти в первую комнату налево – к Эдуарду Пасько, разрабатывающему принципиальную схему аппаратуры. Пасько – тоже из Львова, но уже, так сказать, второго призыва, приехал, когда все определилось, когда улеглись первые волнения и работа института вошла в нормальное русло.

В следующей комнате – Виталий Гельфанд. Он из Ленинграда, окончил институт связи. Гельфанд занимается тоже принципиальной схемой другого типа аппаратуры.

Юрий Кузнецов – коренной сибиряк, новосибирец. В автоматику пришел вместе с организацией института в пятьдесят восьмом году. Ярые хранители старины, поборники традиций склонны даже считать его львовянином.

– Раз в числе первых, значит наш, – говорят они. – А раз «наш», значит, из Львова.

Вообще говоря, ветеранов теперь не так уж и мног- коллектив стал огромным, ежегодно он пополняется молодыми специалистами, и островок «первопроходцев» из Львова постепенно растворяется.

Если Пасько и Гельфанд занимаются принципиальной схемой аппаратуры, то дело Кузнецова – конструирование отдельных узлов, монтаж, подготовка к полетам.

Не забыть бы зайти и к Юрию Емельянову, автору системы подвески аппаратуры. Юрий сделал не просто хитроумную подвеску – он глубоко влез в электрику и механику, занялся теорией деформации жесткого тела. И то, что должно было стать просто маленькой частью общей работы, превратилось в серьезное достижение коллектива, стало материалом диссертации.

И еще… Переговорить с геофизиками — надо провести семинар…

Вот так и действует коллектив до наступления лета: каждый палец работает в отдельности, но в целом это – рука, кулак. Летом, когда наступает период проверочных испытаний аппаратуры, все пальцы собираются воедино, и группа отправляется в Киргизию, на Алтай или Узбекистан.

Только аспирантка Элла Шурина не имеет к испытаниям прямого отношения. Ее дело — теория, а практически все ее выводы и предположения проверят другие.

На лестнице Штамбергера встретила лаборантка Антонина Михайловна.

– У вас экскурсия, учителя из сельских школ,- сообщила она. – С ними занимается Элла.

Аспирантка Шурина в основном работает дома – надо торопиться, срок защиты уже не за горами, а дел еще невпроворот, если заниматься в институте, – толку будет мало, то одно отвлекает, то другое. И, как на грех, как раз тогда, когда она появляется в институте, что-нибудь обязательно сваливается. То собрание, то какое – нибудь совещание, то экскурсия.

Вот сейчас в просторном кабинете Штамбергера вдоль стен чинно восседали гости. На лицах их было написано сознание важности происходящего. За столом стояла невысокая и энергичная Элла. В руках ее был «Краткий политехнический словарь», наверное, взятый в библиотеке, и она, решительно жестикулируя, читала из него:

– Геофизика изучает явления, происходящие в твердой (земная кора), жидкой (моря и океаны), и газообразной (атмосфера) оболочках Земли. К геофизике относятся: аэрология, гидрология, гравиметрия, метеорология, сейсмология и другие отделы. Все они имеют большое народнохозяйственное значение, в том числе для авиации, сельского хозяйства, горного дела (геофизические методы разведки) и так далее…

– Так вот, что касается геофизических методов, то к ним мы имеем самое непосредственное отношение. Мы пытаемся разработать теорию и создать аппаратуру для поисков полезных ископаемых при помощи электричества, точнее – электромагнитных полей, существующих вокруг нашей планеты…

– Естественных или искусственных? – вопрос.

Хороший вопрос, подумала Элла. Судя по нему, не просто любопытство – ах, ах, сходить на экскурсию в академию – а интерес. И уж если спрашивают про характер полей, то, значит, кое-что смыслят в физике Земли».

– Геофизика располагает несколькими электроразведочными методами. Вначале создали методы, основанные на использовании искусственных полей, сейчас начали работать с естественными… Как говорил Эмпедокл, разум растет у людей в соответствии с мира познаньем… Я думаю, что подробности вам будут не очень интересны. ;

– Вы все-таки, расскажите, — раздался голос, на этот раз уже другой. И это тоже понравилось Элле: значит, не только один интересуется аэроэлектроразведкой.

И третий голос произнес:

– Расскажите, пожалуйста!

Шурина взяла в руки мел.

– Тогда повернитесь к доске.

Коротко простучали стулья, и снова в кабинете воцарилась тишина.

На черной поверхности появился круг.

– Будем считать, что это – земной шарик. – Слово «шарик» она произнесла как-то особенно по-свойски, ласково. Так говорят о старых добрых знакомых, с которыми не один пуд соли съеден.

– А это ионосфера. –  Вокруг шарика возник еще один круг.

– Вы видите, что получилась труба. Земля и ионосфера – как стенки волновода, между которыми существует электрическое поле. Электромагнитные волны мчатся по этой трубе, попеременно отражаясь от стенок и постепенно затухая.

Рука Шуриной быстро заштриховывает пространство между Землей и ионосферой. Штрихи бессистемны, хаотичны, они то идут параллельно, то пересекают друг друга, то разбегаются в разные стороны. Точно так же, как электромагнитные волны, думает Шурина, Волны, как говорится в науке, квазихаотичны, каждый данный момент в каждой данной точке они непрерывно меняют свое значение.

– Откуда же берутся электромагнитные волны? — спросила Шурина.

И сама ответила: .

– Их источниками могут быть самые разнообразные явления природы. Естественное электромагнитное поле Земли возбуждается в результате вторжения космических частиц в атмосферу, проникновения в нее метеоров. Но самый сильный возбудитель естественных электромагнитных полей – грозы, тропические грозы.

Элла увлеклась. В самом деле, разве это не интересно? Вот и у экскурсантов сосредоточенно-скучное выражение лиц, с каким обычно слушают что-то важное, но не очень увлекающее, сменилось явным любопытством.

…В просторном кабинете невидимо вспыхнули синие кинжалы молний, неслышно загрохотал гром, ударили косые толстые канаты тропических ливней. Исчезли стены кабинета. У экватора бушуют летние грозы. В секунду около ста раз сверкает вспышка молнии, следом раздается около ста оглушительных раскатов.

– Представляете, сколько сразу электричества высвобождается в это время? Вы, конечно, знаете, что каждый грозовой разряд – это сложный электромагнитный процесс. Он порождает волны.

…Раскаленный зигзаг молнии ударил в колышащуюся саванну. Вслед за ним где-то за низкими облаками грохнули тысячи двенадцатидюймовок. И тотчас странным сиянием озарилось все вокруг. Трава, деревья, струи дождя стали прозрачными, их очертания постепенно потеряли четкость, стали размытыми.

Вверху отчетливо проступил сиреневатый свод: ионосфера. Между ним и поверхностью земли протянулись бесконечные линии, возникшие на месте грозового разряда. Оранжевые, голубые, золотые, фиолетовые, они гигантскими лентами заполнили все пространство, стремительно изгибаясь и попеременно отталкиваясь то от Земли, то от ионосферы. Они прошивали пустоту огромными змеями и превращались в волны…

– Чем дальше от экватора, тем положе становятся волны.

…Шаги странных линий удлиняются. Теперь места, в которых линии касаются земли, отстоят все дальше и дальше друг от друга. Линий – миллионы. Они торопятся, обгоняют друг друга, переплетаются друг с другом, непрерывно меняя цвет и свое положение…

В конце концов, волны идут почти параллельно поверхности Земли. И, если под поверхностью находится какое-нибудь рудное тело, меняющее электропроводимость этого участка земной коры, в электромагнитном поле появляется, кроме горизонтальной составляющей, еще и вертикальная.

…Бесконечная сиреневая лента несется над землей. Почти не касаясь ее, она мчится все дальше и дальше. И вдруг — всплеск! Сиреневый столбик вырос на пути. Волна помчалась дальше, а он остался сзади, подрагивая и мерцая. Раз! Еще один столбик вспыхнул жарким пламенем. А вон – еще и еще.

Это вертикальные составляющие, как факелы, осветили пути к рудным телам…

– Теперь нам остаемся измерить соотношение между горизонтальной и вертикальной составляющими и по этим данным сделать вывод о характере залетающего под поверхностью тела.

…Яркие краски померкли. Постепенно сделались нечеткими и совсем исчезли волны, трава, небо. Все отдаленнее грохотал гром. Вот он умолк совсем. Из мгновенной темноты выплыли и стали рельефными стены, стулья, на которых сидели слушатели, письменный стол у окна и лицо Штамбергера, как раз в этот момент вошедшего в дверь. И только в глазах экскурсантов еще полыхали отблески тропических гроз, только в их ушах еще слышалось далекое-далекое эхо раскатистого грома.

Пока Элла читала свою неожиданную лекцию, Штамбергер успел пройти по отделу, поговорить с людьми. В одном из кабинетов он разыскал геофизика Юрия Конкина.

– А руководитель пришел?

Конкин отрицательно покачал головой.

– Но скоро будет, — сказал он.

Конкин – геофизик, он несколько месяцев просидел в отделе Штамбергера. Осваивал теорию, помогал настраивать аппаратуру. А летом будет помогать ее испытывать. Нынче он заочно окончил институт. Здесь, в отделе, и делал свой дипломный проект. Руководитель у него – Пасько.

Конкин – одно из звеньев той цепочки, которая выросла из первых задумок, из начатой еще во Львове разработки методов аэроэлектроразведки. Цепочка довольно прямая, и поэтому на ней можно проследить нарастание темпов, углубление исследований и поворот тематики на каждом из этапов работы.

Вот линия: Штамбергер (конкретное руководство отделом и группой) – Пасько (исполнение отдельных участков темы) – Конкин (геофизик, познающий основы теории измерений и практический потребитель разработок института) .

– Слушай, Юра, – сказал Штамбергер.- Надо тебе связаться со своим геофизическим начальством и предупредить, что будет семинар.

– Когда? ;

– Вернее всего, в субботу. Дополнительно еще уточним. Но ты их предупреди заранее.

– Ладно, – сказал Юра и, подвинув к себе блокнот, что-то записал. – А кого пригласить?

– Начальника партии, главного инженера…

И, подумав, добавил:

– В общем, исходя из темы.

– А тема?…

Карандаш Конкина выжидающе застыл над блокнотом.

– А тема такая: подготовка аппаратуры и коллектива к испытаниям. Доклад Пасько и Шуриной. Будет весь отдел. Присутствие геофизиков весьма желательно. Обеспечишь явку?

– Обеспечу, – уверенно сказал Конкин.

Штамбергер не сомневался, что геофизики придут – с шестидесятого года у них установились добрые отношения. Семинары с их участием проходили живее и острее – производственники не церемонились в претензиях и оценках, шли в открытую. Это нравилось ученым. Они понимали: специалистам придется потом работать с аппаратурой, рождающейся в отделе, поэтому им – первое слово. С их мнением считались.

Поговорили о предстоящих испытаниях.

Так не забудь, – еще раз напомнил Штамбергер, выходя от Конкина.

Перед дверьми своего кабинета он остановился и, осторожно заглянув в щелку, поймал последние слова Шуриной. Посмотрел на часы и кивнул головой: во время уложилась.

По правде говоря, иногда экскурсанты мешали. Особенно, если шли потоком – день за днем.

«Теоретик становится пропагандистом», – одобрительно подумал заведующий лабораторией, входя в кабинет:

Гости ушли.

– Как лекция? – осведомился Штамбергер. – Аудитория оказалась понятливой?

– Вполне.

– Лектор доволен?

Элла улыбнулась.

– Ну, вот и хорошо. А теперь, товарищ пропагандист, займемся вашей диссертацией. Принесли главу?

И они принялись читать.

Шурина появилась в институте два года назад, вскоре после того, как отдел начал работать над естественными электромагнитными полями.

До этого в автоматике занимались искусственными полями. Элле пришлось осваивать – теоретически – методы возбуждения искусственных электромагнитных полей и использования этого возбуждения в геофизике. Был проштудирован длинный список литературы, в котором солидное место занимали работы К. Б. Карандеева и Г. А. Штамбергера. В результате картина стала ясной.

Во-первых, она узнала, что электроразведка уже давно применяется геофизиками.

Во-вторых, выяснилось, что до недавнего времени это была в основном наземная электроразведка, к ней прибегали в тех случаях, когда надо было решить различные геологические задачи, связанные с составлением карт и поисками полезных ископаемых, точнее, рудных месторождений

По мере развития науки и техники, по мере широкого развертывания фронта поисковых работ медлительность наземных методов становилась все более ощутимой. Тут-то и пришла к теоретикам и практикам простая мысль: а почему бы не переставить часть аппаратуры (или всю ее) на самолет?

Так родилась идея аэроэлектроразведки. Она стремительно обрастала разработками и новыми схемами. Появлялись и гасли скороспелые методы и, как всегда бывает среди многочисленных предложений, постепенно определились наиболее практичные и результативные.

К тому времени, когда Шурина решила оставить преподавательскую деятельность в Новосибирском электротехническом институте и пошла в аспирантуру Института автоматики и электрометрии, геофизика прочно освоила несколько методов аэроэлектроразведки.

Наиболее широкой известностью пользовались два метода – метод бесконечно длинного кабеля, или сокращенно БДК, и метод вращающегося магнитного поля. Шуриной пришлось вникать в достоинства и недостатки того и другого. При методе БДК по земле протягивается кабель длиной в 20—30 километров. Через кабель пропускают электрический ток, а над ним взад-вперед летает вертолет, и замеряет различные величины родившегося вокруг кабеля электромагнитного поля.

Затем кабель перекладывается на новое место, продолжая начатую им линию. Вслед за кабелем переезжает автофургон с громоздкой аппаратурой.

Пока шли по ровной поверхности, все было ничего, но когда переходили к работе в условиях тайги или гор, начинались затруднения. А полезные ископаемые залегают чаще всего там, где есть складки почвы, сдвиги в земной коре.

Метод был не только неудобен, но и дорог: стоимость погонного километра значительно превышала стоимость при методе вращающегося магнитного поля. В этом случае аппаратура устанавливалась на двух самолетах. Один из них несет две взаимно перпендикулярные генераторные рамки, другой, летящий на некотором расстоянии впереди, – две взаимно перпендикулярные приемные рамки. Источник тока находится в заднем самолете, измерительная аппаратура – в переднем. Дальше – знакомый процесс: генератор вырабатывает ток, ток создает искусственное электромагнитное поле, данные этого поля замеряются и по ним делается вывод о наличии или отсутствии рудного тела.

Этот способ тоже имел крупный недостаток. Самолеты должны были лететь строго соосно, как бы по одной ниточке, в противном случае замерять было нельзя. А выдержать практически такую линию полета было почти невозможно — одна болтанка чего стоила!

В то же время геофизики заметили, что естественное электромагнитное поле планеты нет-нет, да и мешает их работе. Спутает сигналы, подаст свой голос. Вот тогда и родилась мысль – а почему бы не заставить само естественное поле работать на человека? Помимо всего прочего, это и дешевле – не нужна громоздкая аппаратура для возбуждения искусственного поля.

Последовали первые обсуждения, первые прикидки и разработки. И в это время в институт пришла инженер Шурина. Ей и была поручена теоретическая часть. Теория, связанная с новым методом, была разработана слабо, и директор института К. Б. Карандеев предупредил коллег:

– Займитесь теорией метода, Потому что может получиться забавная ситуация: измерять научимся, а то, что надо измерять, останется для нас непонятным.

Попытка составить библиографию по избранной теме дочти ничего не дала. Работы, относящиеся к этому разделу геофизики, были крайне малочисленны и носили в основном общий характер. А аэроэлектроразведчикам общие слова не помогали. Они понимали, что, когда создадут аппаратуру и получат первые данные, их придется читать конкретно и так же конкретно истолковывать.

Так появилась на свет тема диссертации — «О некоторых вопросах теории метода естественных электромагнитных полей». Шурина дописала работу. Основные материалы получены, основные главы написаны, основные выводы сделаны. Теперь яснее вырисовываются перспективы расшифровки того, что даст аппаратура. И даже не столько расшифровки, сколько интерпретации.

Элла занималась исследованием структуры полей, их распределением в пространстве – направлением, формой. И пыталась понять – какие же параметры поля, его характеристики могут дать больше информации? И какие существуют связи между естественным полем, вызвавшим вихревые токи в залегающем под землей рудном теле, к вторичным полем, созданным этими токами? Если нащупать такие связи и определить их характер, то можно будет по этим связям составить представление, о месте и глубине залегания рудного тела, о его размерах и форме. И после этого сказать геологам:

– В таком-то квадрате, в такой-то точке промеряется рудное тело. Можете бурить скважину.

Геологи забурят скважину, поднимут керн и по нему оценят качество руды. Потом при помощи специальных методов вычислят мощность рудного слоя. И только после этого будет принято решение, которое определит судьбу найденной руды. Если процент содержания металла в ней высок, залегает она неглубоко, сравнительно доступна и ее много – на месте вышек встанут жилые постройки, на свет появятся новые предприятия по переработке руды.

Если же руда бедна, ее немного и доставать ее неудобно, дорого – придется ей остаться там, где она пробыла миллионы лет, пока не придет ее черед.

Когда-нибудь люди научатся легко доставать полезные ископаемые с любой глубины, появятся методы, при которых даже из сравнительно бедной руды, из небольшого ее количества можно будет добывать много ценного металла. И тогда наступит черед бедной залежи.

Это неизбежно, потому что когда-нибудь люди заставят работать на себя все природные богатства планеты, независимо от того, где они находятся и какой процент от окружающей массы составляют.

А пока, чтобы найти ту самую залежь, надо проделать длинный и странный путь. Длинный, потому что он пролегает через математические формулы, лабораторий электротехников, физические связи, никогда еще не существовавшую аппаратуру, через фюзеляжи самолетов й земные недра, через карандашные пометки и перфокарты электронных машин.

Странный потому, что он удивительно причудлив и извилист.

Этот путь начинают люди, мало смыслящие в горном деле. И все-таки именно от их первых шагов зависит успех. От того, насколько точно сумеют они прочесть сообщения электромагнитного поля, этого невольного разведчика, прошедшего через рудное тело.

Какие только единицы измерения ни участвуют в сложном процессе! Он начинается с эрстед, характеризующих напряженность электромагнитного поля, и завершается тоннами, определяющими запасы полезных ископаемых. Вольты и километры, литры и амперы уживаются рядом, в тесном соседстве.

Итак, люди, не смыслящие в горном деле, но достаточно знакомые с физикой Земли, делают первый шаг. Они вооружены теоретическими предпосылками о том, что естественное электромагнитное поле планеты может – быть использовано для поисков полезных ископаемых. Измеряя отношения первичного и вторичного полей, можно получить данные, которые будут основой для дальнейших геологических поисков.

Конечно, удобнее всего было бы просто-напросто замерить изменения в естественном электромагнитном поле после того, как оно «натолкнулось» на рудное тело, обладающее не такой электропроводностью, как окружающая среда.

Но тут коварная природа, которая не очень-то любит, когда люди вмешиваются в ее хозяйство, и подставила ножку. Естественное  электромагнитное поле планеты предпочитало следовать известному изречению Гераклита, явилось прекрасной иллюстрацией положения о всеобщей изменчивости. Физики давно уже доказали, что каждый данный момент в каждой данной точке поле непрерывно меняется; становятся другими все его показатели, изменяются их значения. Поэтому ученые и подчеркивают, что поля, о которых идет речь, хаотичны и, значит, не могут служить источником четкой и правдивой информации.

Казалось, природа торжествовала.

Но закон познания неумолим: в конце концов, всегда торжествует человек.

Ученые примирились с тем, что первичное поле не может стать источником надежной информации. Примирились и с тем, что вторичное поле в этом смысле также бесперспективно. Оно, рождаемое в результате воздействия первичного поля на рудное тело, повторяет все недостатки своего родителя.

Но повторение, само повторение!

Повторение – это уже какая-то стабильность, какое – то постоянство. Вторичное поле состоит в прямой связи с первичным, поскольку представляет собой его эхо. И вместе с изменениями первичного поля, как их эхо, возникают изменения во вторичном поле!

Вот нашли то, что можно замерить с уверенностью в точном результате.

Это – соотношение полей, их взаимоизменения и взаимоколебания.

А как их измерить? Чем?

Непосредственно электромагнитные поля человек не воспринимает. Для этого природа не создала у него подходящего органа. Может быть, когда-то, на какой-то до – человеческой стадии развития наши предки и имели такого рода органы. С уверенностью этого нельзя отрицать. Во всяком случае известно, что термиты, например, каким-то образом чувствуют магнитное поле. Экспериментально установлено, что термит укладывается спать, поместив тело строго по силовой линии магнитного поля. Если же линии повернуть вместе с участком поля (человек в состоянии это сделать), то термит немедленно изменит положение тела, он ляжет так, чтобы ось туловища совпадала с силовой линией.

Некоторые ученые считают, что птицы при перелетах на многие сотни и даже тысячи километров ориентируются в воздухе тоже при помощи магнитного поля.

Человек в невыгодном положении по сравнению с термитами и птицами. Он, как сказано, не воспринимает магнитного поля непосредственно. Значит, надо привлекать дополнительные, искусственные органы чувств, то есть всевозможную измерительную аппаратуру.

Постепенно, с развитием техники, человечество накопило множество принципов и способов построения различных приборов. В том числе и для всевозможных электрических измерений, для исследований поля.

Общие параметры аппаратуры для аэроэлектроразведки были известны заранее. Но именно общие.

Пока Штамбергер беседовал с Шуриной, в институте появился Эдуард Пасько. Он прошел в кабинет, расположенный напротив. Там в углу у входа стояло на стабилизаторах высокое коричневое тело, похожее на бомбу. Это была гондола, обдутая ветрами Алтая, Киргизии, Узбекистана, гондола, промчавшаяся вслед за разными самолетами над горами и пустынями, над лесами и полями. Выполненная из стеклоткани с эпоксидной смолой, она была не очень тяжелой, но прочной.

Садясь за свой стол, Эдуард вспомнил, как начинался путь к гондоле, к полетам, к первым измерениям. В связи с этим вспомнил и свой разговор с москвичами.

– Принципиальный путь найти было не так уж трудно, — рассказывал он недавно москвичам, приезжавшим в командировку и заинтересовавшимся аэроэлектроразведкой. – Схема достаточно проста. Но, кроме основного вопроса, надо было решить много второстепенных, которые частенько оказывались крепкими орешками.

Насчет того, что схема достаточно проста, Пасько, конечно, слукавил. Не так уж и проста была она, эта схема, которая теперь, когда ее нашли, казалась не только ему, но и другим сотрудникам лаборатории не очень- то сложной. Но ему трудно было объяснить все этапы поисков, и поэтому он отметал возможные вопросы одной фразой насчет достаточной простоты схемы.

Правда, это не всегда удавалось. Выдержать такой тон было нелегко.

Так и тогда. Москвичи понимают, в чем дело. И один из них говорит невинно:

– Конечно, конечно. Просто вам надо было решить задачу применительно к данному конкретному случаю.

Это явно несправедливо, и гости просто провоцируют Пасько.

Иначе не заставишь его рассказать обо всем. И расчет оправдывается.

– Конкретный случай! – Эдуард Пасько вкладывает в свою фразу массу всевозможных оттенков.- Это так называемый конкретный случай у нас вот где сидит! – Пасько похлопывает себя по затылку. Пришлось перебрать кучу материала, пока был найден оптимальный вариант аппаратуры.

– Дело даже не в сложности самой аппаратуры. Самое нелегкое – найти способ измерения таких величин, которые просто трудно себе представить. Единица измерения напряженности магнитного поля – эрстед. Под влиянием одного эрстеда отклоняется магнитная стрелка компаса. А напряженность естественного поля, которое измеряем мы, слабее в миллиард раз – на девять порядков.

Пасько и Гельфанду предстояло создать аппаратуру, чувствительность которой была бы почти такой, как у приборов, улавливающих радиоизлучения далеких звездных миров.

Выполнение ее было похоже на бег с препятствиями. Работа шла легко и быстро до тех пор, пока на пути не возникал какой-нибудь барьер. Приходилось задерживаться, чтобы перепрыгнуть через него. И – дальше в путь, до следующего барьера.

Сколько раз Эдуард со злостью швырял карандаш:

– Эх, если бы это было не переменное поле, а постоянное!

Постоянное!

Конечно, с ним было бы легче – его напряженность в миллиард раз больше, чем у переменного поля. И примерно во столько же раз эту напряженность легче измерять. Но, к сожалению, постоянное поле несет меньше информации.

Вообще говоря, постоянное магнитное поле земли тоже участвует в поисках полезных ископаемых. Благодаря ему при помощи простейшего магнитометра – компаса была открыта Курская магнитная аномалия. Но так бывает, когда постоянное поле даст о себе знать, само захочет работать с человеком. А такое желание появляется у него крайне редко.

И это еще не самое неприятное.

Плохо то, что постоянное поле не только само не работает, но и мешает другим. Пищит, шумит, свистит в аппаратуре, предназначенной для измерения переменного поля.

Были и другие помехи.

Сигнал, который хотели измерять люди, настолько мал, просто до смешного мал, что его могли забить любые шумы, даже тепловые. То есть те шумы, которые вызываются броуновским движением частиц в любой материи, шумы, рожденные природой, вечные и бесконечные, как она сама.

Потребовалось перебрать сотни материалов, из которых предстояло изготовить приемники сигналов. С усилителем дело обстояло проще – лишь бы выделить и донести до него полезный сигнал, а там усилитель свое дело сделает. Но зато пришлось найти такую конструкцию усилителя, которая позволила бы ему работать в широком температурном диапазоне.

Потом надо было согласовать приемник с усилителем, найти ту точку, в которой они могли бы понять друг друга, работать без ссор и разногласий.

А качка?

Качка могла принести много неприятностей.

Качка зависела от многих причин. В числе их были звук мотора самолета, вибрация троса, на котором неслась гондола, движение гондолы в воздухе. Все это вместе взятое сообщало аппаратуре, установленной в гондоле, мелкую дрожь. Причем оказалось, что чем мельче была эта дрожь, тем опаснее она для точности измерений.

– Понимаешь, эта качка может влезть нам прямо в рабочую частоту, – сказал тогда Пасько Юрию Емельянову.

– А какую тебе амплитуду надо?

– Делай, какую хочешь. Только чтобы она не совпадала с рабочей частотой.

И добавил:

– И не такую большую, чтобы самолет развалился.

Емельянов в группе занимался амортизирующими устройствами.

– Ладно, – сказал он. – Покумекаю.

Кумеканье оказалось настолько серьезным, что потом его материал стал кандидатской диссертацией.

Задача заключалась в следующем.

Надо было аппаратуру, помещавшуюся в гондоле, снабдить амортизирующим устройством. Вроде бы просто. А сколько пришлось выполнить расчетов, испытать материалов и построить моделей, пока, наконец, дошло до дела!

Пока он смог прийти к Пасько и сказать:

– Давай покачаемся?

И поставить в угол ящичек, оплетенный изнутри хитрой и сложной паутиной.

– Во-первых, резина, во-вторых, блоки. Резиновые шнуры натягиваются через систему блоков. Аппаратура подвешивается и отсекается от опасных частот. Идет идея?

После проверки идея материализовалась и была принята. Резиновым растяжкам дали в помощники поролон. Им плотно обернули аппаратуру, изолировав ее таким образом от звука.

Работа шла споро, и это позволило Штамбергеру потом, через два года, когда наземный вариант аппаратуры получил три медали ВДНХ, заявить:

– Эдуард Вадимович Пасько – хороший экспериментатор. Быстро соображает, остро чувствует радиотехническую схему. А это – половина успеха, если не больше.

В результате поисков и раздумий в отделе родилась такая схема: над землей летит самолет. Он тащит на буксире гондолу. В гондоле — приемники сигналов и усилители. И тех и других – по два: ведь надо одновременно измерять горизонтальную и вертикальную составляющие. Еле слышный сигнал, невероятно слабый голос далеких гроз, из приемника поступает в усилитель и там вырастает до гигантских по сравнению с первоначальными размеров. Затем он перебегает по кабелю, являющемуся не только буксиром, но и еще «рабочим телефоном» гондолы в самолет.

Тут переменный сигнал хватают детекторы и переделывают его на постоянный.

Дальше – совсем просто. Самописец, перо, лента. На ленте – кривые.

Ленты передают геофизикам. А они, прекрасно зная, как должны вести себя все физические параметры планеты, читают кривые, как раскрытую книгу. И сразу определяют: есть в такой-то точке нечто похожее на рудное тело или нет. И если есть – передают координаты геологам.

А дальше уже дело геологов. Они должны пробурить скважины, вынуть керн (образец породы) и по нему окончательно определить, что спрятано под поверхностью земли.

Вот и пошло в работу слово «аэроэлектроразведка».

Но не сразу, а по частям.

Теоретически поле уже почти работает на человека.

Разведчики на старте, есть аппаратура, есть представление о там, что придется измерять, есть методы перевода на геофизический язык будущих данных.

Не впервой сотрудникам института работать с авиаторами. Совсем недавно, когда они занимались другим видом аэроэлектроразведки – методом БДК, не связанным с естественными полями, им помогал вертолет МИ-4. Они и не представляли себе, насколько это сложно – добиться разрешения на подвеску под вертолет гондолы! Пришлось ездить к генеральному конструктору Милю и брать у него соответствующую резолюцию.

Однажды аэроэлектроразведчики поразили жителей академгородка. Возвращаясь из полета, попросили вертолетчиков приземлиться поближе к институту, чтобы не пришлось потом возиться с доставкой аппаратуры с аэродрома в институт.

Там, где сейчас стоит светлое здание Института цитологии и генетики, среди бела дня, рядом с Институтом геологии и геофизики, села огромная стрекоза. Выгрузили аппаратуру, и стрекоза исчезла в небе.

Когда нынешние новосибирцы еще жили и работали во Львове, Штамбергеру довелось испытывать метод БДК в Западной Сибири, севернее Колпашева.

Это было в 1954 году. Группа, в составе которой находился Генрих, вылетела рано утром на вертолете. В одной из точек решили приземлиться. И тут, уже на земле, вдруг сломалась рама, несущая винт. Если бы это произошло в воздухе, случай окончился бы трагически. А теперь под ногами оказалась хоть и не очень твердая, но все-таки земля, все были живы и здоровы.

В другой раз недооценили вязкость почвы, оказались, на болотистом участке и не могли взлететь. Пришлось вызвать по радио другой вертолет, и он безуспешно пытался выдернуть засевшую в болоте машину. Кончилось дело тем, что в район аварии перебросили ремонтников, и они разобрали вертолет. Детали по воздуху перекочевали на аэродром, где машина была собрана заново.

Так что аэроэлектроразведчики были не новичками в крылатом эксперименте и все-таки волновались. Предстояло сделать первый шаг к практике – это одновременно и проверка теоретических расчетов, и испытание созданной аппаратуры, и рабочая прикидка нового метода.

Когда летчикам из ГВФ коротко рассказали о предстоящей работе, они не сразу уяснили ее смысл.

А чего тут непонятного? – удивился Штамбергер.

– Все понятно.

И он принялся опять втолковывать: есть гондола, она похожа на бомбу, на ракету, такое сигарообразное тело. Ее надо прикрепить под фюзеляж, а потом, когда самолет поднимется, отпустить гондолу на тросе.

– На каком расстоянии от самолета будет эта штука?

– Примерно в тридцати метрах.

– А от земли?

– В пятидесяти.

Летчики опять закрутили головами.

– Рискованное дело. Это вам не планер поднять да отпустить. Попробуй-ка несколько часов потаскать этакую бандуру на буксире!

Не рискованное, а трудное, – поправил ученый. – Просто трудное. Дело, так сказать, средней трудности.

Тут он, пожалуй, кривил душой. Он понимал, что трудность предстоящей летчикам работы значительно выше средней.

То, что гондола будет в воздухе идти хорошо, доказали аэродинамические испытания. Но были моменты, которые не зависели от качеств гондолы. Самолет могло заболтать, он мог попасть в воздушную яму. А при высоте в сто метров над землей такая яма может окончиться тем, что гондола чиркнет по земле. А что будет потом, ясно каждому. Поэтому у самой аппаратуры в самолете установили пиропатрон, который в случае, аварии мгновенно перережет трос и освободит самолет от буксира.

Короче говоря, безопасность обеспечена.

Но дело было не только в ней. Чтобы работать с гондолой, требовалось настоящее искусство вождения самолета. Попробуйте-ка выдержать строго определенную высоту! А неровности рельефа? Как быть с ними? И потом вообще, как можно следить за положением гондолы? Если ты ее не видишь? Летчик должен просто чувствовать ее, ощущать, как часть своего самолета, как его продолжение.

Поэтому с самого начала испытаний в распоряжение ученых выделяли лучших, опытнейших летчиков.

После специального инструктажа авиаторы, все еще сомневаясь, начали осторожно испытывать гондолу. Постепенно отношение к ней стало менее настороженным. Она вела себя в воздухе безукоризненно, самолету не мешала.

Летчики настолько осмелели, что начали даже маневрировать с гондолой на буксире, менять высоту и скорость полета.

Первые полеты в шестьдесят четвертом году над Алтаем… К этому времени методом БДК были получены убедительные данные о наличии там рудного тела, и они, эти данные, могли служить хорошим проверочным материалом.

Летали тогда по очереди почти все члены группы — Пасько, Гельфанд, Кузнецов.

После Алтая пошли другие места — Фрунзе, Пржевальск, Ташкент, Кокчетав, районы Новосибирской области.

В горах летчики показали себя прямо виртуозами. У них даже был такой термин — «скатывание». Поскольку необходимо было удерживаться на неизменной высоте, приходилось буквально обтекать каждую неровность, каждую гору и каждый перевал. Самолет как бы катился от вершин гор к их подножиям.

Особенно трудно было недалеко от Фрунзе, около Пржевальска.

Нагромождение вершин, перевалов и ущелий таило много опасностей. Но работать надо было именно здесь, ибо рядом, на высоте трех тысяч метров, находилась геофизическая партия, с ней предстояло проверять новый метод. Особенно неприятен был один из перевалов, над которым можно было летать только до обеда – потом его затягивало плотной ватой туч.

Однажды опоздали, и на обратном пути подлетели к перевалу, когда его уже оседлали тучи. Выход оставался один – воспользоваться Малюсеньким аэродромом, устроенным около геофизической партии…

Аэродрома вообще-то и не было, а была крошечная посадочная площадка, приспособленная для обслуживания самолетов облегченного типа. С одной стороны площадку ограничивала отвесная скала, с другой – пропасть и беззвучно протекавшая далеко внизу река.

Садиться и взлетать можно было только при встречном ветре. То ли везенье, то ли мастерство летчика – но два раза приземлялись аэроэлектроразведчики в этом месте и оба раза вполне благополучно.

Никто, конечно, не готовил на аэродромах для ученых специальных помещений. Приходилось по-разному – и на квартирах жить, и ютиться в неприспособленных комнатах.

В Средней Азии особенно донимала жара. Если бы самолет летел высоко – было бы прохладней. А он тащился почти над землей, и в его фюзеляже было такое же пекло, как и внизу. Брали с собой в самолет ведерный чайник воды и в полете обливались. Но помогало мало – влага почти мгновенно высыхала.

…Под крылом медленно поворачивалась бесцветная земля. Самолет как бы висел над огромной чашей с вогнутыми краями. Они были нечетки, эти края, расплывчаты, неопределенны, и все-таки казались реальными и близкими, появлялось впечатление, что самолет вот-вот подлетит к самому краю чаши.

– Чай не зажаримся? – крикнул второй пилот, выглянув из кабины. Второй пилот, коренной вятич, попал в эти края сразу после войны и неизвестно почему так и засел «в самом пекле», которое он клял постоянно.

– А что Ташкент? – говорил он, когда ему напоминали, что живет он не в самой степи, не в пекле все-таки, а в зеленом и теневом Ташкенте. -Ташкент я – когда вижу? Когда сплю?

Он был прав. Световой день использовали плотненько, возвращаясь домой поздно и настолько усталыми, что не хотелось ничего. Была единственная потребность – уткнуться в подушку. Так проходило время дома. И проходило удивительно быстро. Вне дома была чаша с неопределенными краями, наполненная горячим зноем, и над этой чашей подвешивался на несколько часов самолет.

Это называлось «болтаться по профилям». Самолет как бы клал невидимые стежки, проходил по одному профилю, потом возвращался и начинал следующий, чтобы после него отработать третий, четвертый, двадцатый, сотый.

Начинало болтать. Сначала понемногу. Самолет просто время от времени слегка вздрагивал и как бы подпрыгивал на невидимых ухабах. Потом стал проваливаться в воздушные ямы, все чаще попадавшиеся на пути. А в перерывах между этими спусками и подъемами машину тащило то вправо, то влево.

Виталий Гельфанд смотрел на сперва побледневшее, потом позеленевшее лицо Анатолия Тарасова и понимал, что сам он выглядит не привлекательнее. Основательно начинало мутить. И не только потому, что самолет резко падал вниз куда-то и потом медленно всползал на прежнюю высоту. Мутило еще и потому, что приходилось все время следить за аппаратурой, чтобы не зашло перо за бумагу ленты, надо было отмечать на ленте ориентиры, над которыми пролетали, (попробуй потом, найти точно координаты замеренной точки, если рядом с росчерком самописца на ленте не будет отмечен ориентир!

Укрепленная на амортизаторах аппаратура мельтешила в глазах, она болталась как-то автономно, совершенно не в том ритме в каком, находились все остальные части кабины. А за окном туда-сюда ходила линия горизонта.

И в совокупности все эти не связанные между собой движения вызывали чувство тошноты, усталости и раздражения.

Только Виталий хотел присесть и на секунду закрыть глаза, как в кабине раздался резкий звон, и тотчас запахло гарью.

Анатолий бросился к люку, рванул трос, на котором летела за самолетом гондола. Трос подался слишком легко. Тарасов быстро взглянул на Виталия. Тот кивнул головой, и они поняли друг друга без слов: поставленный на случай аварии пиропатрон неожиданно сработал, обрубил трос и теперь гондола лежала где-то внизу.

Тарасов мотает обрывком, оставшимся от троса и вопросительно смотрит на товарища.

– Придется искать?

– Придется искать!

Летчик хмыкает.

Он смотрит через стекло вниз и предлагает сделать то же самое ученым. Как же, найдешь точку гондолы в этом ровном безбрежье!

– Искать, всегда-а-а искать… – летчик разворачивает самолет и одновременно, стараясь перекричать шум мо-тора, фальшиво орет «на знакомый мотив»:

— Иска-а-а-ать, всегда-а-а искать, найти и не сдава-а-ать-ся!

Он тоже понимает, что как ни крути, а найти гондолу надо. Там сложная аппаратура, и оставить ее в степи нельзя.

АН-2 проходит прежние профили, только в обратном порядке. И на другой высоте. Теперь машина на бреющем полете, ее колеса почти катятся по песку и траве.

С третьего или четвертого захода гондолу увидели. Она торчала среди песка вверх стабилизатором, как огромная неразорвавшаяся бомба, а невдалеке пастух торопливо гнал в сторону стадо баранов.

От аэродрома до места падения гондолы путь был длиннее и сложнее, чем предполагали. Пески, казавшиеся из самолета ровной поверхностью, громоздились барханами, перемежались высокими холмами. Машина ныряла между ними, скрипя и скрежеща всеми своими частями.

Вот и место, вытоптанное стадом. От него идут бараньи следы во все стороны. Куда же угнал пастух стадо? Без пастуха в этом желтом однообразии гондолы не найдешь.

– Пойду, – сказал Виталий нерешительно. И подумал: «А куда? В какую сторону?»

– Пошел, – сказал Виталий и двинулся в путы

А шофер плюнул на раскаленный полуденным солнцем радиатор и полез под капот.

Гельфанд шел и остро ненавидел все и вся – себя за то, что полез в эту аэроэлектроразведочную тематику; шефа, который своевременно не отговорил его; неизвестного инженера, придумавшего идиотскую конструкцию пиропатрона, который стреляет, когда не надо; пастуха с его стадом, все это стадо в целом и каждого барана в отдельности.

Пекло так, что было противно думать о чем бы то ни было. На огромной сковородке пустыни медленно поджаривалась оставшаяся сзади машина, шофер около нее, какая-то колючая и противная на вид трава и он, Виталий!

– Ты чего носишься по земле? – напустился он на пастуха, кое-как догнав его километра через четыре. – Болтаешься, понимаешь, туда-сюда, вместо того, чтобы пасти скот на одном месте…

Пастух был совсем не традиционный, он был молодой и современный, и в руке его болталась «Спидола».

– Баран – не скот, скот – не баран, – философски изрек он почти без акцента. – А вот почему ты на мирных баранов бомбы бросаешь, еще надо разобраться. И принять меры.

– Ты уверен, что бомба – моя? – сказал Виталий.

– А чья же еще? – сказал пастух. – Кто же еще попрется в эту жарищу в степь? Только тот, кого приперло. А приперло тебя…

Пастух подумал и добавил:

– Бомбардировщик двухмоторный.

– Почему двухмоторный?

– Пришел-то на своих двоих…

Владелец «Спидолы» потребовал сигарету и удивился, узнав, что Виталий не курит.

– При твоей работе нервы надо железные. И сигареты.

– При какой моей?

– А вот, эти штуки испытывать, – пастух махнул рукой в ту сторону, где, очевидно, находилась гондола.- А вдруг рванет? Мало ли что, все-таки взрывчатка.,.

Парень скептически отнесся к виталиевым словам, насчет геофизики, естественных полей, рудных тел и прочего, Он притворялся, что верит, но всем своим поведением, выражением лица старался показать, что уж он-то знает, в чем дело, и что с ним вола крутить не надо, а если Виталию предписано врать именно про геофизику, то пусть себе врет, но уж он-то, владелец «Спидолы» — современный человек, и сам все понимает.

Когда они отыскали, наконец, гондолу, он не стал подходить к ней близко, а только издали ткнул пальцем и торопливо ушел.

Гондолу доставили в Ташкент, открыли ее и убедились, что вся заключенная в узком сигарообразном телеаппаратура погибла. Оставался один выход – затребовать из Новосибирска вторую гондолу, которая была гораздо больше прежней и поэтому считалась не очень удобной – ее трудно

было подвешивать под самолет, она тяжелее шла в воздухе. Маленькую в отделе называли между собой «Кисой», большую – «Дурой». И вот теперь, после смерти «Кисы», предстояло перевезти в Среднюю Азию «Дуру».

Когда Юрий Кузнецов привез ее на Новосибирский аэродром, авиаторы встали на дыбы. Пока готовился к отлету ташкентский ИЛ-18, Кузнецов сражался с представителями аэропорта. Но сражался по-своему, по-кузнецовски, ласково, с улыбочкой, и в конце концов победил.

Кузнецовская способность легко и быстро сходиться с людьми была известна в лаборатории, и этим пользовались. Все знали: на Кузнецова можно положиться, как на каменную гору, он не подведет. Чем бы он ни занимался – наладкой аппаратуры, подготовкой к испытаниям, самими испытаниями – все делал четко, быстро, добротно. В самолете он чувствовал себя, как на земле. Когда Гельфанд, Пасько и Тарасов зеленели и почти выходили из строя во время болтанок, Кузнецов был, как всегда, свеж, спокоен и деятелен.

Где бы ни появлялся Юрий, он приносил с собой энергию, желание действия.

Однажды группа аэроэлектроразведчиков была на испытаниях в Алтайском крае. Жили два месяца в полузаброшенной избе. Как-то все не ладилось. Плохо работала аппаратура, к тому же выпало холодное лето, все мерзли и злились. Перестали убирать в избе, и жить стало совсем неуютно. А потом надоело носить молоко из соседней деревни, и перешли на сухой паек Сидели угрюмые, как сычи, медленно работали и молчали.

И в это самое время приехал Кузнецов. Понимающе посмотрел на ребят, сбегал в деревню, договорился, чтобы носили молоко. Заставил убрать в избе. Затормошил, завертел, нашел для каждого дело. И вроде стало посветлее, потеплее.

Кузнецов и теперь добился своего – уговорил авиаторов погрузить «Дуру» в самолет.

Но тут оказалось, что в багажное отделение лайнера она не влезала. Решили поместить ее в хвосте, сразу за пассажирским салоном.

– Это что за бомба? – поразился командир, явившийся как раз в тот момент, когда «Дуру» протискивали на отведенное ей место. – Кто ее везет? И почему на гражданском самолете?

Пришлось прочесть ему блиц-лекцию о геофизике, грозах и электроразведке.

Наконец, когда, казалось, все уладилось, вдруг выяснилось, что для самого Кузнецова в самолете нет места. На этот раз пришлось обращаться к сердобольным стюардессам. Так и летели до Средней Азии: «Дура» – в пассажирском салоне, Кузнецов – вместе со стюардессами, в салоне, где готовили для пассажиров завтраки.

После многочисленных полетов, после изучения полученных материалов выяснилось, что метод себя оправдывает. Были произведены экономические расчеты, которые свидетельствовали о безусловной выгодности и технической перспективности найденного сибиряками варианта.

Тогда же и комитет ВДНХ одобрительно отозвался о работе аэроэлектроразведчиков, присудив им за наземный вариант одну серебряную и две бронзовые медали.

Вскоре появилась в печати статья Г. Штамбергера. Он писал: «В 1964 году в Институте автоматики и электрометрии был создан первый комплект аппаратуры для метода, основанного на использовании естественных электромагнитных полей. Аппаратура получила название НЧМ-А — низкочастотный магнитометр для аэроэлектроразведки Аппаратура выполнена в виде стойки, в которой размещены элементы всей электронной измерительной части. Вся электронная часть измерительной схемы выполнена на полупроводниках».

Там же рассказывалось о преимуществах нового метода. Теперь после испытаний и получения уверенных результатов, можно было сравнивать. Сравнения получались яркие. Скорость аэроэлектроразведки в зависимости от транспорта (самолет применяется или вертолет) колеблется в пределах 80—300 километров в час. Значит, при пятичасовой работе за день можно исследовать от 400 до 1500 километров профиля. А наземный пеший отряд? Он за то же самое время сможет пройти не более 4 – 6 километров.

Теперь нетрудно рассчитать производительность труда при новом методе. Она в несколько сот раз больше, чем до него. Одна аэроэлектроразведочная партия может заменить до ста и более наземных отрядов.

Что касается экономической эффективности, то расчеты показывают, что стоимость съемки погонного километра методом использования естественных электромагнитных полей дешевле в 10 – 30 раз.

Самое же главное преимущество аэроэлектроразведки состоит в том, что для нее нет недоступных районов – тундра ли, непроходимые ли болота, глубочайшие пропасти, высокие и крутые горы – все это не препятствие для самолета. С применением аэроэлектроразведки снимается вековая проблема, стоявшая перед охотниками за сокровищами природы – опасность работы в условиях отдаленных и труднодоступных мест.

Любую научную разработку можно разделить на несколько этапов. Первый – теоретическая часть, поиск принципов создания будущей конструкции. Второй – создание ее. Третий – проверка созданного в промышленных условиях. Четвертый – доводка конструкции до состояния, годного к широкому применению. И наконец, пятый этап – внедрение нового механизма, новой технологии, новых принципов в практику.

Ученые из Института автоматики и электрометрии подошли к четвертому этапу. Сейчас осталось ликвидировать недостатки аппаратуры, выявившиеся в процессе испытаний, и довести ее до такого состояния, чтобы можно было передать геофизикам.

Некоторые неполадки легко объясняются тем, что НЧМ-А изготавливали из подручного материала.

– Пользовались радиотехническим ширпотребом. Брали то, что могли купить в обычном магазине или с рук. – Пасько делает выразительный жест. – А на ширпотребе, сами понимаете, далеко не уедешь.

Кроме аппаратуры, геофизики должны получить оптимальные методы обсчета материала. Этим методом может быть только обработка данных на электронно-вычислительной машине. Без машины не обойтись. Без машины на один час полета приходится восемь часов обработки добытых данных. Ясно, что такое соотношение не годится.

В институте активно готовятся к передаче НЧМ-А геофизикам. Собственно, этот процесс уже начался. В отделе Штамбергера всю зиму проработали три представителя геофизического треста. Вместе с учеными они монтировали аппаратуру, настраивали ее. Теперь геофизики знают о естественных полях почти столько же, сколько и сотрудники отдела.